Глава 10. Две правды

Роман ответил не сразу.

Он стоял в нескольких шагах от Алины, всё ещё держа в руке снятую с предплечья защитную накладку. От неё пахло кожей, собакой и чем-то резким, аптечным. За его спиной, нарушая тишину короткими всплесками помех, ожила рация одного из охранников. Кто-то произнёс несколько слов, слишком тихо и быстро, чтобы разобрать, и снова смолк.

В свете фонарей лицо Романа выглядело спокойным.

Не растерянным. Не виноватым.

И уж точно не лицом человека, случайно назвавшего незнакомую женщину по имени.

Но, пока Алина говорила, его взгляд успел скользнуть по Марку и Нике — быстро, внимательно, задержавшись на руках, лицах, одежде.

Так смотрят не из любопытства.

Так проверяют, все ли вернулись целыми.

— Откуда вы знаете, кто я? — повторила Алина.

Роман перевёл взгляд на Марка.

Этого короткого движения оказалось достаточно.

Марк шагнул к нему.

— Почему вы изменили маршрут?

Алина чуть нахмурилась.

Не «откуда ты её знаешь».

Не «кто тебе сказал».

Марка интересовал маршрут.

Значит, имя не было для него главным. Главным было то, что двое людей, которым он отдавал распоряжения, сделали что-то не так.

Роман едва заметно выдохнул и бросил защитную накладку подошедшему охраннику.

— Потому что первый маршрут засветился.

— Он был проверен.

— До того, как за Никой пошли две машины.

— Одна машина, — вмешалась Ника. — Вторая появилась позже.

Марк повернулся к ней.

— Это, по-твоему, существенно?

— Для точности — да.

— Ника.

— Молчу.

Она действительно замолчала, подняв ладони, но выражение её лица ясно показывало: исключительно из великодушия.

Роман провёл рукой по затылку.

— Мы потеряли первый автомобиль у набережной. Второй остался на точке, которую они не должны были знать. После этого вести вас по прежнему маршруту было нельзя.

— Вы должны были ждать моего подтверждения.

— А ты должен был выйти на связь в двадцать три десять.

— У меня не было связи.

— Именно. — Роман посмотрел на него без улыбки. — У тебя не было связи. В квартире находилась Алина. У дома стояла чужая машина. Один человек вошёл во двор. Я должен был либо следовать плану, составленному до того, как всё пошло не по плану, либо вытащить вас оттуда.

Он помолчал и уже тише добавил:

— И, если тебя это хоть немного интересует, я рад, что вы все приехали своими ногами.

Взгляд Марка на мгновение изменился.

Совсем чуть-чуть.

— Не уходи от темы.

— Даже не пытался.

— У нас был резервный выход.

— Который они уже могли перекрыть.

— Не могли.

— Марк, — неожиданно тихо произнесла Ника. — Могли.

Он резко повернул голову.

Ника больше не улыбалась.

— Я видела одного из них возле северного подъезда, — продолжила она. — Поэтому и подняла вас на крышу. Если бы мы пошли вниз, разговор сейчас происходил бы в несколько другом составе.

Где-то в темноте коротко залаяла собака. Ей тут же ответила другая, дальше, за деревьями. Звук прокатился по территории и оборвался так же внезапно, как возник.

Марк смотрел на Нику.

На щеке у него дёрнулась мышца.

— Почему ты не сказала это раньше?

— Когда? Пока ты отсчитывал четыре минуты тридцать секунд? Или когда мы перебирались через крышу?

— В машине.

— В машине рядом сидела…

Ника запнулась.

Марк тоже замер, будто только сейчас вспомнив о третьем человеке в этом разговоре.

Он обернулся к Алине.

Она стояла там же, возле открытой дверцы машины, чувствуя, как холодный воздух забирается под ворот куртки. Пальцы уже онемели, но она не знала, от холода ли. Гравий под подошвами казался неестественно громким: стоило чуть перенести вес с одной ноги на другую, и мелкие камни хрустели, выдавая каждое движение.

Марк несколько секунд молчал.

Алина видела, как он принимает решение.

Ещё минуту назад он мог оборвать разговор и приказать всем молчать. Но Роман уже назвал её по имени. Ника почти договорила фразу. Алина стояла рядом и слышала достаточно, чтобы любое новое молчание превратилось не в защиту информации, а в очередное подтверждение: от неё снова что-то скрывают.

Марк, кажется, пришёл к тому же выводу.

Он не решил ей доверять.

Просто понял, что делать вид, будто она всё ещё посторонняя, уже поздно.

Потом медленно выпрямился.

— Хорошо, — произнёс он уже совсем другим тоном. — Об этом позже. И о нарушении субординации — тоже позже.

— Чьём именно? — уточнила Ника.

— Вашем.

— Нашем — это моём и Романа?

— Ника.

— Я просто хочу понимать масштаб бедствия.

— Ты его поймёшь.

Роман, до этого наблюдавший за ними с тем выражением, с каким люди обычно следят за приближающейся грозой из надёжного укрытия, вдруг повернулся к Нике, затем к Алине и расплылся в совершенно шикарной улыбке.

После чего подмигнул им обеим.

Алина моргнула.

Ника беззвучно рассмеялась.

Марк закрыл глаза.

Ненадолго. Вероятно, мысленно досчитав до числа, предусмотренного внутренними правилами безопасности для случаев, когда убийство начальника собственной службы не одобрено уставом.

— В дом, — сказал он.

Роман первым направился к крыльцу.

Сделав несколько шагов, он вдруг остановился и обернулся к Нике.

— Ты цела?

— Как видишь.

— Неправильный ответ.

Ника вздохнула, но на этот раз без привычного представления.

— Цела.

Роман коротко кивнул.

— Хорошо.

Проходя мимо Алины, он чуть замедлил шаг.

— Простите за неудачное знакомство, Алина Александровна.

— Оно ещё не закончено.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Уже вижу.

Марк резко захлопнул дверцу машины.

Роман тут же ускорился.

⸻

Изнутри дом оказался тише, чем Алина ожидала.

Тяжёлая дверь закрылась за ними с глухим, почти мягким звуком, отрезав лай собак, треск раций и шелест деревьев. На несколько секунд Алина ощутила давление этой тишины ушами — словно после долгой поездки резко остановился двигатель, а тело всё ещё продолжало слышать дорогу.

В просторном холле горели только настенные светильники. Тёплый золотистый свет скользил по тёмному камню пола, задерживаясь на деревянных панелях и ступенях широкой лестницы. Пахло воском, остывающим камином и едва уловимо — кофе.

Не дом.

По крайней мере, не только дом.

Ни случайно оставленной обуви. Ни брошенной на кресло куртки. Ни ключей, забытых возле зеркала. Ни одной вещи, сообщающей, что человек, живущий здесь, когда-либо торопился, опаздывал или просто не захотел убирать за собой.

Даже тишина была организованной.

Слева открывался тёмный коридор, справа — гостиная с потухшим камином. Прямо напротив входа располагалась лестница, а под ней — ещё одна дверь, возле которой почти незаметно горел зелёный индикатор.

Алина задержала на нём взгляд.

Система доступа.

На двери дома она тоже видела электронный замок. На воротах — камеры. У дороги — охрану. Между деревьями — патруль. Тренировочные площадки находились ближе к въезду, жилой дом — в глубине территории.

Уровни защиты располагались последовательно, один за другим.

Тот, кто проектировал это место, не просто боялся незваных гостей.

Он привык к тому, что они приходят.

— Ты замёрзла?

Голос Ники заставил её поднять голову.

— Нет.

— У тебя губы синие.

— Это освещение.

Ника посмотрела на светильник, затем снова на неё.

— Разумеется.

Алина стянула куртку, пытаясь не замечать, как мелко дрожат пальцы. Ткань зацепилась за рукав, и на мгновение она запуталась в собственной одежде. Ника потянулась помочь, но Алина справилась сама.

Марк это заметил.

Она поняла по тому, как его взгляд задержался на её руках.

Всего на секунду.

Марк молча забрал у неё куртку и повесил на спинку кресла ближе к камину.

— Я могла сама.

— Я видел.

— И всё равно забрали.

— Она мокрая.

Безупречная логика.

И совершенно не тот ответ, которого она почему-то ждала.

После чего он отвернулся и холодно произнёс:

— Для вас подготовят комнату на втором этаже. Там есть всё необходимое. Если понадобится что-то ещё, скажите Нике.

Для вас.

Несколько часов назад он прижимал её к стене, закрывая собой от пуль. Его ладонь лежала у неё на затылке. Его губы были так близко, что она чувствовала тепло его дыхания.

Теперь он говорил с ней, как с временно размещённым свидетелем.

Вероятно, именно им она и была.

Алина медленно сцепила пальцы перед собой.

Значит, всё-таки адреналин.

Ускоренное сердцебиение. Опасность. Физическая близость, возникшая не потому, что люди выбрали её, а потому, что пространство между ними закончилось.

Тело иногда принимало угрозу за притяжение. Обычная химия: кортизол, адреналин, дофамин. Мозг, оказавшийся в опасности, связывал возбуждение с человеком, находившимся рядом.

Строго говоря, в их случае мозгу даже не пришлось особенно стараться.

Ничего личного.

И почему-то именно эта безупречно разумная версия неприятно кольнула под рёбрами.

— Роман, в кабинет, — продолжил Марк. — Сейчас.

— Даже кофе не предложишь?

— Нет.

— Алина, вы видите, в каких условиях я работаю?

— Роман.

— Уже иду.

Марк повернулся к коридору.

— Всё. Хватит.

Слова Алины прозвучали негромко, но в тишине холла легли на каменный пол почти физически.

Оба мужчины остановились.

Ника, уже собиравшаяся снять ботинки, медленно выпрямилась.

Алина опустила руки. Ладони оставались холодными, поэтому она сжала их, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

— Я уже здесь, — сказала она. — Я в вашем доме, за вашим забором, среди вашей охраны. Если вы хотели что-то со мной сделать, возможностей у вас более чем достаточно.

Марк повернулся к ней всем корпусом.

— Никто не собирается…

— Поэтому либо вы сейчас говорите мне хотя бы часть правды, либо я начинаю считать, что вы ничем не лучше тех, от кого меня якобы защищаете.

Последнее слово она произнесла жёстче, чем собиралась.

Во рту пересохло. Сердце билось часто и неровно, толкаясь где-то высоко, почти у основания горла. Ей хотелось сглотнуть, но она не сделала этого, продолжая смотреть на Марка.

Он молчал.

Роман медленно перевёл взгляд на Нику.

Ника отвела глаза.

Вот теперь всё изменилось.

Не потому, что кто-то испугался её угрозы. Она и сама понимала, насколько та была бессмысленной. Если эти люди действительно хотели причинить ей вред, никакая правильно построенная фраза не заставила бы их пересмотреть планы.

Но они отреагировали не на угрозу.

На правду.

Марк и Роман переглянулись.

Быстро. Почти незаметно.

Первым отвёл взгляд Роман.

— Нам действительно нужно поговорить, — сказал он Марку. — И лучше до того, как вернутся группы.

Марк стиснул челюсть.

— Я знаю.

— Тогда идём.

Ника подошла к двери, возле которой горел зелёный индикатор, и закрыла её, хотя та и без того была прикрыта. Затем прислонилась к деревянной панели спиной, выдохнула и опустила глаза.

Впервые с момента её появления в квартире Алина не увидела в ней ни насмешки, ни вызова.

Только усталость.

Марк посмотрел на сестру.

— Расскажи ей то, что можешь.

— Я сама решу, что могу.

Он хотел что-то ответить, но Роман положил ладонь ему на плечо.

— Пойдём.

Марк сбросил его руку.

Потом посмотрел на Алину.

На этот раз дольше.

Что-то промелькнуло в его глазах, но исчезло прежде, чем она успела определить, чем именно оно было: раздражением, тревогой или тем самым сожалением, которое появляется, когда человек уже сделал шаг назад и понимает, что его заметили.

— Здесь безопасно, — сказал он.

— Я уже слышала эту фразу.

— Я помню.

— И она каждый раз означает, что мне опять ничего не объяснят.

Марк чуть качнул головой.

— На этот раз объяснят.

Он ушёл, не добавив больше ни слова.

Роман задержался на пороге коридора.

— Если станет легче, — сказал он, — мне тоже сейчас ничего не объяснят. На меня будут смотреть примерно сорок минут, а потом спросят, почему я не умею выполнять простые инструкции.

— Не станет, — ответила Алина.

— Жаль. Я пытался.

Он снова улыбнулся, но уже не так широко, и скрылся вслед за Марком.

Через несколько секунд в глубине коридора закрылась дверь.

Дом снова стал тихим.

Ника, не поднимая головы, спросила:

— Чай?

Алина посмотрела на неё.

Из всех возможных слов это оказалось самым неожиданным.

— Что?

Ника провела ладонями по джинсам и неловко усмехнулась.

— Я не знаю, как правильно начать этот разговор. Я репетировала. В каждой версии ты либо уходила, либо я начинала говорить какую-нибудь чушь. — Она оттолкнулась от стены. — С чаем вероятность второго всё равно останется, но хотя бы руки будут заняты.

Алина несколько секунд молчала.

— Крепкий.

— Наконец-то у нас нашлось что-то общее.

⸻

Кухня находилась в дальнем конце дома.

В отличие от холла, она выглядела жилой. На широкой деревянной столешнице стояла раскрытая банка с печеньем, возле раковины сохла одна кружка, а на спинке стула висел серый свитер. Из-под неплотно прикрытой крышки чайника поднимался тонкий пар.

Ника включила свет только над столом, оставив остальную часть комнаты в полумраке.

— Чёрный?

— Да.

— Сахар?

— Нет.

Ника поставила перед ней кружку.

— Всё-таки близнецы.

Алина обхватила горячую керамику ладонями.

Тепло сначала показалось болезненным. Пальцы закололо, затем по ним медленно разлилось ощущение, будто кровь возвращалась в тело отдельными, осторожными волнами. Чай пах бергамотом и чем-то травяным. За окном ветер тёр ветку о стекло, повторяя один и тот же сухой звук.

Ш-шурх.

Пауза.

Ш-шурх.

Ника села напротив.

Сначала поставила свою кружку справа. Потом почему-то переставила влево. Потянулась к банке с печеньем, открыла её, снова закрыла и только после этого подняла глаза.

Ника нервничала.

Осознание оказалось почти таким же неожиданным, как предложенный чай.

До этой минуты Алина считала, что рядом с ней находится человек, заранее знающий все ответы. Но Ника тоже не знала, что делать дальше.

Без куртки, с волосами, собранными в небрежный узел, она стала ещё больше похожа на Алину. Не лицом целиком — отдельными движениями. Тем, как наклонила голову, рассматривая чай. Как провела большим пальцем по краю кружки. Как, собираясь сказать что-то неприятное, чуть прикусила щёку изнутри.

Алина тоже так делала.

Она заметила это только потому, что в тот же момент ощутила знакомое давление зубов на слизистую и заставила себя разжать челюсти.

Совпадение.

Одно движение ничего не доказывает.

Сходство лица могло быть случайностью. Фотография — подделкой. Сообщения — манипуляцией. Реакция отца — страхом за неё, а не признанием вины.

Каждому отдельному факту можно было подобрать безопасное объяснение.

Проблема заключалась в их количестве.

Случайности редко выстраиваются в последовательность, в которой каждая следующая поддерживает предыдущую.

Ника подняла глаза.

— Да, — сказала она.

Алина не шевельнулась.

— Что «да»?

— Да, я твоя сестра.

Где-то внутри стены тихо щёлкнула труба.

На верхнем этаже раздались шаги, прошли над кухней и затихли. В чайнике остывала вода, время от времени отзываясь металлическим потрескиванием.

Алина слышала всё.

Слишком отчётливо.

Но голос Ники словно отодвинулся, прозвучав откуда-то издалека.

— Сестра, — повторила она.

— Близнец.

Ника произнесла это без улыбки.

Слово легло между ними, не помещаясь на столе рядом с кружками и банкой печенья. Слишком большое для обычной кухни. Слишком невероятное, чтобы быть сказанным таким спокойным голосом.

Алина опустила взгляд на чай.

Тёмная поверхность дрожала мелкой рябью.

Только через несколько секунд она поняла, что дрожит не стол.

Её руки.

Она поставила кружку.

Рука Ники сдвинулась по столу в её сторону.

Неуверенно. Всего на несколько сантиметров.

Потом остановилась.

Ника не стала её касаться, оставив между их пальцами небольшое расстояние — достаточно близко, чтобы Алина заметила это движение, и достаточно далеко, чтобы ей не пришлось отстраняться.

— Нас разлучили, когда мы были детьми, — продолжила Ника. — Александр знал. И всё это время тебе лгал.

— Папа.

Ника замолчала.

Алина сама не сразу поняла, зачем поправила её.

— Его зовут Александр, — сказала Ника.

— Для меня он папа.

— Я знаю.

— Нет. — Алина подняла на неё глаза. — Не знаешь.

Ника медленно откинулась на спинку стула.

— Возможно.

— Он меня вырастил. Он был рядом, когда я болела. Возил меня в школу. Ждал после экзаменов, хотя делал вид, что просто оказался поблизости. Когда я в детстве боялась грозы, он сидел возле моей кровати, пока я не засыпала.

Она говорила всё быстрее, чувствуя, как горячее напряжение поднимается от груди к горлу.

— Он мог скрыть что-то, потому что хотел меня защитить. Мог испугаться. Мог пообещать кому-то молчать. Ты не можешь просто сказать, что он лгал двадцать лет, и ожидать, что после этого всё, что я о нём знаю, перестанет существовать.

Ника смотрела на неё, не перебивая.

Ни одной усмешки.

Ни одной попытки возразить.

Это раздражало сильнее, чем возражения.

— Скажи что-нибудь.

Ника опустила взгляд на свою руку, всё ещё лежавшую посередине стола.

— Я не прошу тебя перестать называть его папой. И не хочу отнимать у тебя человека, который был рядом. — Она сглотнула. — Я вообще пока не знаю, как быть твоей сестрой, Алина. Но он мог любить тебя. И всё равно лгать.

У Алины свело пальцы.

— Удобно.

— Нет. Неудобно. — Ника наклонилась вперёд, положив ладони на стол. — Было бы гораздо удобнее, если бы он оказался чудовищем. Тогда тебе не пришлось бы решать, что делать с хорошими воспоминаниями о человеке, который забрал у тебя правду.

— Ты говоришь так, будто точно знаешь, почему он молчал.

— Я знаю, что он знал о тебе.

— Откуда?

— От родителей Марка. Они вырастили меня.

— Они будут завтра?

— Да.

— И ты веришь всему, что они рассказали?

Ника едва заметно вздрогнула.

Первый промах.

Алина увидела его так же ясно, как до этого видела зелёный индикатор на двери. Пальцы Ники, лежавшие на столе, чуть сдвинулись. Большой палец нашёл кожаный браслет и потянул его вверх по запястью.

Она делала это каждый раз, когда разговор подходил слишком близко к чему-то неприятному.

— Нет, — ответила Ника.

— Почему?

— Потому что взрослые очень любят называть решения, принятые за детей, защитой. Особенно спустя двадцать лет, когда уже невозможно спросить, хотели ли дети, чтобы их так защищали.

За окном снова прошуршала ветка.

Алина медленно выдохнула.

— Как нас разлучили?

Ника отвела взгляд.

— Я не помню всё.

— Но что-то помнишь.

— Кусками.

— Какими?

Ника долго молчала.

Потом прижала ладони к кружке, хотя чай уже перестал парить.

— Яркий свет. Чужие голоса. Чью-то руку. Кажется, женскую. Ты плакала, но я тебя не видела. Только слышала. Потом кто-то нёс меня. Я пыталась вырваться и всё время кричала, что нас двое.

У Алины внутри что-то сжалось.

Две. Не разделять.

Слова на обороте фотографии всплыли в памяти так резко, будто кто-то положил её перед ней на стол.

— А потом?

— Потом ничего. Первое нормальное воспоминание — уже другой дом. Другая комната. Марк сидит на полу и строит крепость из книг, потому что кубики я в него бросила.

Алина не удержалась:

— Почему из книг?

— Кубики закончились.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

А затем Алина рассмеялась.

Тихо. Почти беззвучно. Смех вырвался сам — неуместный, нервный, совершенно не соответствующий разговору. Она прикрыла рот ладонью, пытаясь остановиться, но Ника уже улыбалась.

— Он до сих пор помнит синюю пирамидку, — добавила она. — Утверждает, что шрам возле брови появился из-за неё.

— А на самом деле?

— Из-за красной.

Алина снова рассмеялась.

На этот раз Ника вместе с ней.

Смех продержался недолго, погаснув так же быстро, как вспыхнул. Но после него воздух в кухне стал другим. Не легче. Просто в нём впервые появилось что-то живое, не связанное с погоней, оружием и чужими тайнами.

Алина убрала руку от лица.

— Ты знала обо мне?

Улыбка Ники медленно исчезла.

— Не всегда.

— Как давно?

— Достаточно давно, чтобы несколько раз представить нашу встречу. И недостаточно, чтобы хоть одна из этих версий оказалась похожа на правду.

— Почему ты не пришла раньше?

Ника провела пальцем по трещинке в глазури на кружке.

— Потому что знание о том, что где-то есть человек, и возможность войти в его жизнь — не одно и то же. Потому что за тобой следили. Потому что нам не верили. Потому что Марк считал, что сначала нужно понять, кому именно известно о тебе. Выбирай любой ответ. Они все будут правдой и ни один — полной.

— Кто отправил мне сообщение?

Палец Ники остановился.

Она посмотрела Алине прямо в глаза.

— Не я.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть придуманным.

Но быстро — не значит честно.

Алина мысленно отметила это и не стала спорить.

Пока.

— Тогда кто?

— Мы не знаем.

— Марк сказал то же самое.

— В таком случае существует редкая вероятность, что он не врёт.

— Ты ему не доверяешь?

— Марку? — Ника удивлённо подняла брови. — Жизнь доверю. Его словам — в зависимости от формулировки.

Алина посмотрела в сторону двери.

За ней было тихо. Кабинет находился далеко, и голосов мужчин она не слышала. Только иногда по коридору проходил кто-то из охраны, обозначая своё присутствие приглушёнными шагами.

— Что это за место?

— Дом.

— Ника.

— Хорошо. Дом с очень развитой тревожностью.

— Здесь тренировочные площадки, вооружённая охрана, собаки и система доступа между холлом и жилой частью.

Ника посмотрела на неё с одобрением.

— Ты успела всё это заметить за три минуты?

— За четыре.

— Теперь я начинаю понимать, почему Марк смотрит на тебя так, будто у него одновременно болит голова и случилось что-то прекрасное.

Алина взяла кружку.

Чай оказался уже почти холодным.

— Он на меня так не смотрит.

— Конечно.

— Ника.

— Молчу.

Она скопировала интонацию брата настолько точно, что Алина едва не улыбнулась снова.

Но вопрос остался.

— Что это за место?

Ника вздохнула.

— Это дом родителей Марка. Я выросла здесь. Роман руководит безопасностью семьи. Люди, которых ты видела, работают с ним. Мы знали, где находился Марк. Мы знали, что он вывез тебя из кафе. Вся операция была согласована, пока не перестала быть согласованной примерно в тот момент, когда по вам начали стрелять, а за мной появился хвост.

— То есть Роман знал, кого Марк привезёт.

— Да.

— Почему тогда никто не ответил сразу?

— Потому что Марк понял: если Роман назвал тебя по имени, значит, мы обменивались информацией без его участия. А Марк очень не любит, когда что-то происходит без его участия.

— Я заметила.

— На самом деле он не любит, когда не может за всех отвечать. Но это менее смешная версия.

Алина снова посмотрела на дверь.

Марк не был удивлён тем, что Роман узнал её. Он был зол из-за нарушенной схемы.

Наблюдение подтверждалось.

Роман не являлся новой фигурой. Он находился внутри системы.

И это означало, что одна загадка действительно исчезла.

Правда, на её месте тут же появились три другие.

— Почему Марк вообще оказался рядом со мной?

Ника слегка прищурилась.

— Это лучше спросить у него.

— Я спрашивала.

— И?

— Он ответил так, что вопросов стало больше.

— Тогда точно у него.

Алина поставила кружку немного резче, чем собиралась.

Ника посмотрела на неё, затем на дверь и снова на неё.

— Он тебя обидел?

— Нет.

— Обманул?

— Не знаю.

— Поцеловал?

— Ника.

— Всё, поняла. Значит, почти.

Щёки Алины мгновенно вспыхнули.

Это было настолько предательской реакцией, что отрицать стало бессмысленно.

Ника медленно растянула губы в улыбке.

— Я ничего не скажу.

— Ты уже всё сказала.

— Зато никому другому.

— Особенно Марку.

— Особенно Марку, — серьёзно пообещала Ника. — Он становится совершенно невыносимым, когда понимает, что его чувства заметили раньше него.

Алина хотела ответить, что никаких чувств нет.

Что квартира, опасность и тесная машина создали иллюзию близости. Что после приезда Марк вернулся в привычное пространство, восстановил контроль и вместе с ним — правильную дистанцию. Что сухое «для вас подготовят комнату» объясняло случившееся гораздо точнее любого взгляда.

Но, произнеся всё это вслух, она выдала бы слишком много.

Поэтому она спросила:

— Что ещё ты можешь мне рассказать?

Ника перестала улыбаться.

— Пока — только одно. Это ещё не всё. И я не хочу рассказывать тебе остальное сама.

— Почему?

— Потому что мы были детьми. Многое знаем кусками, многое вообще не помним. Я могу рассказать тебе свою версию, Марк — свою. Но завтра ты встретишься с родителями Марка. Они были взрослыми. Пусть они объяснят, что тогда произошло.

— И ты думаешь, они скажут правду?

Ника посмотрела на остывший чай.

— Я думаю, завтра в одной комнате окажется слишком много людей, чьи версии можно сравнить.

Почти тот же принцип, по которому Алина согласилась поехать с ними.

Не верить.

Слушать. Наблюдать. Сопоставлять.

Ложь редко выдерживает сравнение с другой ложью, если задавать один и тот же вопрос дважды.

— А Александр? — спросила Ника. — Ты ему позвонишь?

Алина коснулась кармана, в котором лежал разряженный телефон.

— Не знаю.

— Он, наверное, сходит с ума.

Это прозвучало без злорадства.

Алина внимательно посмотрела на неё.

— Ты его ненавидишь?

Ника долго не отвечала.

— Иногда, — сказала она наконец. — Иногда мне кажется, что да. А иногда я думаю о том, что он растил тебя, защищал и, возможно, действительно боялся, что, узнав правду, потеряет. Тогда становится сложнее.

— Но ты всё равно считаешь его виноватым.

— Он знал, что у тебя есть сестра. Знал, где мы. И не сказал тебе. — Ника подняла глаза. — Для меня этого пока достаточно.

Для неё.

Алина услышала эти слова именно так.

Не как приговор. Как границу чужого опыта.

У Ники был Марк, когда-то выстроивший для неё крепость из книг. Были его родители, вырастившие её. Были обрывки света, чужие руки и детский крик о том, что их двое.

У Алины был Александр, сидевший возле кровати во время грозы.

Обе истории могли быть правдой.

И от этого становилось только хуже.

⸻

Когда они вернулись в холл, дверь кабинета всё ещё была закрыта.

Ника поднялась с Алиной на второй этаж, ведя её по длинному коридору. Под ногами едва слышно поскрипывал паркет. На стенах висели старые фотографии: незнакомые лица, мужчины в военной форме, женщины в длинных платьях, дети возле лошадей. Алина шла медленнее, всматриваясь в них, но Ники ни на одной не увидела.

Либо фотографии были сделаны до её появления в семье.

Либо нужные снимки находились не здесь.

Комната располагалась в конце коридора.

Ника открыла дверь и включила свет.

— Ванная там. Полотенца в шкафу. Одежду я принесу утром, хотя по размеру тебе, скорее всего, подойдёт моя. Зарядка возле кровати.

Алина вошла.

Светлая спальня, большая кровать, кресло возле окна. На тумбочке стояла бутылка воды. На спинке стула лежал новый халат, всё ещё сложенный так ровно, словно его измеряли линейкой.

— Вы часто принимаете людей, которых привозят после перестрелки? — спросила она.

— Только по выходным.

Ника облокотилась о косяк.

— Дверь запирается изнутри. Никто не войдёт без твоего разрешения.

Алина посмотрела на замок.

Обычный.

После всех электронных панелей и камер именно это почему-то успокаивало.

Снизу раздались шаги.

Они приближались быстро, тяжело, затем кто-то начал подниматься по лестнице.

Ника склонила голову, прислушиваясь.

— Марк.

— Откуда ты знаешь?

— Роман наступает на правую ногу чуть тяжелее. Старая травма.

Через несколько секунд в конце коридора действительно появился Марк.

Он шёл к ним, на ходу расстёгивая часы. Рукава тёмной рубашки были закатаны до локтей. Волосы всё ещё оставались слегка влажными после дождя, но лицо снова стало собранным и непроницаемым.

Броня вернулась окончательно.

— Всё готово? — спросил он Нику.

Не Алину.

— Да.

— Охрану усилили. До утра никто не покидает территорию.

— Я поняла.

— Телефон держи включённым.

Ника молча подняла свой телефон.

Марк перевёл взгляд на Алину.

— Ваш тоже.

Снова «ваш».

— Он разряжен.

— Зарядка в комнате.

— Я уже видела.

Повисла короткая пауза.

Ника посмотрела на одного, потом на другую.

— Пожалуй, я…

— Останься, — одновременно сказали Марк и Алина.

Ника медленно улыбнулась.

— Какая удивительная синхронность.

— Ника, — произнесли они снова.

— Всё. Молчу.

Но уходить она не стала.

Марк провёл ладонью по челюсти.

— Завтра в десять приедут мои родители. Разговор состоится здесь. До этого вам лучше отдохнуть.

— Это распоряжение? — спросила Алина.

— Совет.

— У вас они звучат одинаково.

— Мне говорили.

На мгновение в его глазах появилось что-то знакомое. Почти улыбка. Тот Марк, который ещё недавно стоял босиком посреди квартиры и спорил с ней, исчез не полностью.

Просто спрятался глубже.

— Если что-нибудь понадобится, позвоните Нике, — сказал он. — Или мне.

— Я думала, вы заняты нарушением субординации.

Теперь он всё-таки улыбнулся.

Едва заметно.

— Оно переживёт ночь.

— Какая удача, — пробормотала Ника.

Марк посмотрел на неё.

— Телефон.

— Включён.

— Звук.

— Тоже.

— Геолокация.

— Марк, я нахожусь в доме, окружённом твоими людьми. Если я потеряюсь по дороге в ванную, это будет естественный отбор.

— Геолокация.

Ника вздохнула и протянула ему телефон.

Пока Марк проверял настройки, Алина наблюдала за ним.

Он не спросил, что рассказала Ника. Не попытался выяснить, как она отреагировала. Не подошёл ближе.

Но пришёл наверх сам.

Проверил охрану. Зарядку. Запертую дверь. Возможность связаться с ним ночью.

Факты противоречили тону.

Или тон противоречил фактам.

Алина пока не решила, чему верить больше.

Марк вернул Нике телефон и снова посмотрел на Алину.

— Спокойной ночи.

— Сомнительное пожелание.

— Другого у меня нет.

Он ушёл.

Шаги медленно растворились в коридоре.

Ника проводила брата взглядом.

— Вот таким он становится, когда волнуется.

— Официальным?

— Невыносимым.

— Я думала, он всегда такой.

— Нет. Иногда он спит.

Алина усмехнулась.

Ника оттолкнулась от косяка.

— Отдыхай. Если не сможешь уснуть, кухня внизу. Или приходи ко мне. Вторая дверь после лестницы.

Она уже собиралась выйти, когда Алина окликнула её:

— Ника.

Та обернулась.

Алина хотела спросить, уверена ли она. Хотела ещё раз услышать, что фотография настоящая, что сходство не случайно, что утром никто не объявит произошедшее ошибкой.

Вместо этого она сказала:

— Красная пирамидка?

Ника улыбнулась.

— Точно.

И закрыла дверь.

⸻

Оставшись одна, Алина несколько секунд не двигалась.

Тишина комнаты отличалась от тишины холла. Здесь в неё вплетались другие звуки: тихое гудение вентиляции, редкие щелчки остывающей батареи, шорох ветвей за стеклом. Где-то далеко, вероятно у ворот, коротко загудел автомобиль.

Она подошла к окну.

Сад лежал в темноте, разделённый полосами света от низких фонарей. Между деревьями двигалась фигура охранника. Луч фонаря на мгновение скользнул по мокрой траве, зацепил ствол сосны и исчез.

Безопасно.

Слово снова прозвучало в памяти голосом Марка.

Странное определение для места, окружённого вооружёнными людьми.

Но впервые за последние сутки Алина действительно не ждала, что за дверью повернётся чужой ключ.

Она достала телефон и подключила его к зарядке.

Экран не загорелся сразу.

Алина села на край кровати, продолжая держать аппарат в ладони. Пластик постепенно согревался от её кожи. В висках тяжело пульсировало, глаза резало от усталости, а мышцы спины, весь вечер остававшиеся напряжёнными, теперь ныли так, словно она несколько часов удерживала на плечах что-то тяжёлое.

Возможно, так и было.

Телефон коротко завибрировал.

На чёрном экране появилось яблоко, затем свет погас и вспыхнул снова.

Один процент.

Сеть.

И почти сразу комната наполнилась звуками уведомлений.

Телефон дрожал в ладони, захлёбываясь пропущенными звонками и сообщениями. Экран мигал так быстро, что Алина не успевала читать имена.

Мама.

Отец.

Снова мама.

Двадцать три пропущенных.

Тридцать одно сообщение.

Пальцы похолодели, несмотря на тёплую комнату.

Алина открыла список вызовов.

Последний звонок отца был двенадцать минут назад.

Она нажала на имя прежде, чем успела решить, хочет ли это делать.

Один гудок.

Второй не начался.

— Алина?

Отец ответил почти сразу.

В его голосе не было привычной сдержанности. Слово сорвалось слишком быстро, выдохнувшись вместе с воздухом, который он, кажется, держал всё это время.

Алина закрыла глаза.

— Да.

— Ты в порядке?

Не где ты.

Не с кем.

Первым он спросил именно это.

У Алины болезненно сжалось горло. Большой палец сам провёл по боковой грани телефона — вверх, вниз, снова вверх, цепляясь за едва заметный стык корпуса.

И какая-то часть её, всё ещё остававшаяся маленькой девочкой во время грозы, отозвалась на знакомую интонацию раньше, чем взрослая успела напомнить о фотографии, сестре и двадцати годах молчания.

— Да, — повторила она. — Я в порядке.

На другом конце послышался длинный выдох. Затем приглушённый голос матери:

— Это она?

Отец ответил ей что-то, прикрыв микрофон ладонью. Алина не разобрала слов, только услышала шорох и торопливые шаги.

— Ты уверена, что там безопасно? — спросил он.

Там.

Он не спросил, где она.

Знал? Догадывался? Ему сообщили?

Ещё один факт, который предстояло проверить.

— Настолько, насколько я сейчас вообще могу быть в чём-то уверена.

Отец замолчал.

Алина слышала его дыхание. Тихое, неровное. Где-то рядом с ним звякнуло стекло, будто кто-то поставил стакан на стол.

— Я знаю про Нику, — сказала она.

Тишина изменилась.

До этого в ней оставались движения, дыхание, голос матери на заднем плане. Теперь исчезло всё.

Даже связь казалась оборвавшейся, и Алина на секунду отвела телефон от уха, проверяя экран.

Вызов продолжался.

— Пап?

— Значит, всё-таки сказали.

Голос прозвучал глухо.

Без удивления.

Без вопроса, кто такая Ника.

Не признание, но и не отрицание.

Факт.

Окончательный.

— Ты мог сказать мне сам, — произнесла Алина. — Я спрашивала тебя.

Пауза.

— Да.

Всего одно слово.

Ни «я хотел защитить». Ни «ты не понимаешь». Ни привычного взрослого объяснения, превращающего чужой выбор в необходимую меру.

Просто «да».

От этого заболело сильнее.

Если бы он начал оправдываться, Алина знала бы, что делать. Перебивать. Ловить противоречия. Злиться.

Но отец не защищался.

И злость, ещё секунду назад поддерживавшая её изнутри, внезапно потеряла опору.

Алина прижала свободную ладонь к груди, будто могла остановить разливавшуюся внутри тяжесть. Сердце билось под пальцами медленно и сильно.

— Почему?

Отец снова вдохнул.

— Я отвечу тебе. На всё. Но не по телефону.

— Все почему-то хотят отвечать мне завтра.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты двадцать лет знал, что у меня есть сестра. Сегодня меня пытались убить. Я нахожусь в доме людей, которых никогда не видела, и каждый из них знает обо мне больше, чем я сама. А ты снова просишь подождать.

Голос дрогнул на последней фразе.

Алина ненавидела это.

Злость держала спину прямой, помогала задавать вопросы, не позволяла страху подняться выше горла. Дрожь разрушала её, превращая обвинение в просьбу.

Она стиснула телефон крепче.

— Я понимаю, что ты мне сейчас не доверяешь, — тихо сказал отец. — И я это заслужил.

Алина открыла глаза.

Пальцы, сжимавшие телефон, разжались сами собой. Аппарат едва не выскользнул из ладони, и она перехватила его, прижав к уху сильнее.

Она ждала сопротивления.

Только не того, что отец сам встанет на её сторону против себя.

За окном фонарь освещал мокрые ветви. По стеклу медленно ползла капля, собирая на пути более мелкие и становясь тяжелее.

Она ждала продолжения.

Оправдания.

Но его не последовало.

— Только, пожалуйста, — произнёс он через несколько секунд, — не принимай всё, что тебе расскажут, за единственную версию того, что произошло.

— Они лгут?

— Я не сказал этого.

— Тогда что ты сказал?

— Что у каждого из нас своя часть этой истории. И каждый уверен, что помнит её правильно.

Почти те же слова говорила Ника.

Мы были детьми. Многое знаем кусками.

Слишком похожая осторожность могла означать две вещи: либо оба действительно боялись исказить прошлое, либо заранее готовили её к противоречиям.

Пока данных было недостаточно.

— Ты услышишь их, — продолжил отец. — Потом выслушай меня.

— Откуда ты знаешь, что я собираюсь кого-то слушать?

На другом конце снова стало тихо.

Ошибка.

Небольшая, почти незаметная.

Но ошибки и выдавали то, что люди пытались скрыть.

— Потому что знаю, где ты, — сказал он наконец.

Честный ответ.

Или тот, который теперь уже было бессмысленно скрывать.

— Откуда?

— Мне сообщили, что ты в безопасности.

— Кто?

— Алина…

— Кто?

— Роман.

Она медленно села прямее.

Ещё одна линия соединилась.

Роман знал её. Руководил безопасностью семьи Марка. Участвовал в операции. Сообщил Александру, где она находится.

Значит, как минимум между двумя сторонами существовал контакт.

Возможно, не доверие. Возможно, не союз.

Но точно не полная неизвестность, которую ей показывали.

— Вы общаетесь.

— Когда это необходимо.

— Сегодня было необходимо?

— Сегодня ты исчезла после стрельбы в центре города.

— И вы все решили, что будет проще обсудить меня без меня.

— Нет, — устало сказал отец. — Проще уже не будет.

В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на горькую усмешку.

Алина прикрыла глаза.

Она могла спросить ещё.

О том, кто и почему разделил их. О том, почему её увезли, а Нику оставили. О людях, которые появятся утром. О Марке. О Романе. О сообщении, запустившем всё это.

Но телефон показывал два процента. Голова гудела. За последние сутки она получила больше ответов, чем за предыдущие двадцать пять лет, и ни один не сделал мир понятнее.

— Я всё равно твой отец, — сказал Александр.

Алина замерла.

— И что бы ты сейчас обо мне ни думала, я тебя люблю. Мы с мамой с ума сходим от того, что не знали, где ты.

В груди снова сжалось.

Тело вспомнило раньше, чем она успела ему запретить: тяжёлую ладонь на макушке, щёку, прижатую к его домашнему шерстяному свитеру, негромкое «я здесь» из темноты детской комнаты.

Все эти воспоминания никуда не исчезли.

Именно поэтому было так больно.

Она не могла ответить «я тоже».

Не потому, что перестала любить.

Потому что любовь внезапно перестала быть ответом на всё. Она могла существовать рядом с ложью. Ника была права хотя бы в этом.

— Я в безопасности, — сказала Алина. — Передай маме.

— Она рядом. Хочешь, я…

— Не сейчас. Пожалуйста.

Отец помолчал.

— Хорошо. Передам.

Алина отвела телефон от уха.

— Алина?

Она вернула его.

— Что?

— Если тебе станет страшно — звони. В любое время.

Воздух застрял где-то посередине вдоха.

Алина прижала костяшки пальцев к губам, удерживая то ли всхлип, то ли ответ, который сейчас не хотела произносить.

На этот раз она не нашла слов.

Просто отключилась.

Экран погас.

В отражении на чёрном стекле было видно её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными тенями под глазами. За плечом отражалось окно и несколько далёких фонарей, из-за чего казалось, будто кто-то стоит в саду и смотрит на неё.

Алина резко обернулась.

За стеклом никого не было.

Только ветви, качавшиеся на ветру.

Она положила телефон на тумбочку и легла, не раздеваясь, поверх покрывала.

Тело коснулось мягкого матраса, но не расслабилось. Плечи остались поднятыми, ладони — сжатыми, челюсть — напряжённой. Алина по очереди разжала пальцы, опустила плечи и медленно выдохнула.

Не помогло.

Она закрыла глаза.

Факты.

Ника существовала.

Они были сёстрами.

Александр знал.

Роман участвовал в операции и поддерживал связь с её отцом.

Марк знал больше, чем говорил.

Ни один из них не отрицал главного.

В обычном расследовании каждый подтверждённый факт сужал количество версий.

В её расследовании факты только множили их.

Алина повернулась на бок, подтянув колени к животу и прижав щёку к прохладной ткани покрывала, а когда за стеной послышались тихие шаги, остановившиеся возле её двери на несколько секунд и затем удалившиеся дальше по коридору, неожиданно поймала себя на том, что прислушивается слишком внимательно.

Она не знала, кто это был, и открывать не собиралась, но мысль о том, что это мог быть Марк, почему-то задержалась дольше, чем заслуживала, а вместе с ней вернулось всё то раздражение, которое она старательно отодвигала сначала разговором с Никой, потом звонком отцу и наконец попыткой разложить последние сутки на удобные, проверяемые факты.

Ей вообще-то следовало думать о другом: о сестре, существование которой несколько часов назад ещё было безумной версией, об отце, который подтвердил свою ложь одним коротким «да», о Романе, оказавшемся связующим звеном между людьми, которых ей до сих пор показывали как две разные стороны, но вместо всего этого она лежала в чужой постели и вспоминала, каким Марк был в квартире, прежде чем снова превратился в человека, способного произнести «для вас подготовят комнату» таким тоном, будто перед ним не женщина, которую он несколько часов назад держал в объятиях, а свидетель, временно размещённый под охраной.

И ведь дело было даже не в том, что произошло между ними, хотя отрицать очевидное теперь выглядело бы особенно глупо: ей понравилось, очень, настолько, что воспоминание отзывалось в теле раньше, чем она успевала его остановить, однако сильнее самого желания почему-то цепляло другое — то, как он не торопился, как касался её, словно времени внезапно стало достаточно, как после не отстранился сразу и не сделал вид, что близость закончилась вместе с тем моментом, ради которого началась, как в его обычно настороженном лице на короткое время исчезло это вечное выражение человека, которому весь окружающий мир обязан заранее представить план действий и согласовать его в двух экземплярах.

А потом они приехали сюда, Марк снова застегнул на себе невидимую форму вместе со всеми своими «вам», распоряжениями и непроницаемым лицом, а она, вместо того чтобы спокойно признать очевидное, лежала и злилась на него так, словно он лично пообещал ей нежность до конца жизни, после чего нарушил договор, подписанный и нотариально заверенный где-то между диваном и спальней.

Алина недовольно перевернулась на спину, натянула одеяло выше и уже собиралась мысленно предъявить Марку ещё несколько пунктов обвинения, когда собственная память, проявив совершенно несвоевременную принципиальность, напомнила одну небольшую подробность.

Про адреналин сказала она.

Не Марк.

Она сама предложила эту версию, сама объяснила случившееся опасностью, гормонами и нервной системой, сама первой дала понять, что никаких выводов из произошедшего делать не собирается, а теперь почему-то возмущалась тем, что человек, получивший именно такое объяснение, не ворвался к ней в комнату с требованием немедленно пересмотреть результаты её собственного анализа.

Алина нахмурилась, понимая, что логика в данном случае совершенно бессовестно работает против неё, и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь найти хотя бы один убедительный аргумент, который позволил бы вернуть всю вину Марку, но аргументы, обычно довольно охотно приходившие на помощь, на этот раз предпочли сохранить нейтралитет.

— Ну и что, — пробормотала она, повернув голову к пустой половине кровати, будто там находился кто-то, кому следовало объяснить очевидное.

Пустая половина кровати не возразила.

— Всё равно парнокопытное.

Она схватила вторую подушку, прижала её к лицу и, уже не пытаясь сохранить остатки достоинства перед комнатой, которая всё равно никому ничего не расскажет, глухо зарычала в неё:

— Р-р-р-р-р-р-р!

Потом дважды ударила подушку кулаком, на секунду остановилась, подумала и добавила ещё один удар, потому что два показались каким-то незаконченным количеством.

От этого неожиданно стало легче, хотя Алина прекрасно понимала, что взрослый человек с двумя высшими образованиями, вероятно, должен был справляться с противоречивыми чувствами каким-нибудь более достойным способом, но сейчас её вполне устраивал и этот.

Она положила подушку обратно, устроилась удобнее и только тогда заметила, что на тумбочке снова загорелся экран телефона.

Сообщение было от мамы: «Папа сказал, ты в безопасности. Я люблю тебя. Просто ответь, что ты это видела».

Алина долго смотрела на слова, чувствуя, как недавнее раздражение постепенно отступает, уступая место той тяжёлой смеси любви, обиды и усталости, которой она пока даже не могла подобрать нормального названия, потом написала короткое «Видела» и выключила экран.

Ника была жива, отец солгал, но голос в телефоне всё равно был голосом её отца.